MAMKA

14 октября 1982г.

Зовут меня Лота Киндель-Киселовская. Я натурализованная польская немка и учусь на третьем курсе Московского госсударственого университета, на факультете журналистики. Это днем. Вечером у меня дежурства в Доме инвалидов войны. Живу с одним, как говорится, деклассированным элементом. Он не мой тип, я даже его не люблю – отбываю время мазохистски, в контраст с моими житейскими идеалами. Его верхний этаж настолько пуст, насколько полны трусы впереди – кроме секса, думает только о пище и сне.

История, которую я решила записать как упражнение в беллетристике, будет описана в одной книге – будущий автор рассказал ее мне во время дежурства этой ночью. Он заговорил со мной сразу, как только увидел в столовой. Я была похожа на его мать, с которой он приехал встретиться из Германии – они потеряли друг друга во время войны. Нашел ее он через Международный красный крест по имени и местопребывании в концлагере в Германии. Послал письмо советским властям с ее данными и просьбой содействовать ему в идентификации его настоящих фамилии, имени и отчества. В ответ он получил фотокопию записи из акта о своем рождении, найденного в архивах психиатрии в городе его матери, а также и ее настоящий адресс. Когда он приехал в Москву, его устроили в наш Дом инвалидов, потому что ни одна гостиница не имела возможности ухаживать за такими людьми, как он, давно уже прикованный к инвалидной коляске по причине врожденного церебрального паралича. Зовут его Ханс Штильман. Русское имя - Василий Зотов. Хорошо, что мой немецкий перфектный, иначе бы я его не поняла – с русским он не на “ты”.

Итак, записываю то, что услышала от самого героя книги, идею о написании которой он вынашивал лично.

Наша война

Средина 1941 года. Война стремительно набирает обороты. Советские територии ложатся под фашистский сапог легко, как трава, скошеная отточеннным лезвием косы. В одном маленьком городке Южной Украины, в одной маленькой комнате комунальной квартиры спит молодая женщина. Ее сон, и без того тревожный из-за околовоенных забот, нарушен детским ревом за стеной – там живет мать-одиночка с ребенком около двух лет, рожденным с параличом ног и синдромом Дауна. Женщина встает с постели, ходит нервно по комнате, пьет чай с водкой, но не может заснуть. В конце концов, не выдерживает и собирается пойти к соседке, чтобы хорошенько ее отругать за то, что оставила ребенка реветь всю ночь напролет. Она рывком открывает соседнюю дверь, и ее обдает ужасной вонью испражнений и кислятиной рвоты. Нащупывает выключатель, но света нет. Оставляет дверь открытой и возвращается в свою комнату – взять свечу. От нескончаемого плача ребенка просыпаются все жильцы квартиры. Вышедшие из своих комнат, они злобно мотюкают мать ребенка, самого ребенка, войну и свою жизнь в этой “сумасшедшей” коммуналке.

В коридор выходит женщина со свечой и набрасывается с таким же, как их собственное, возмущением на соквартирантов:

- Чем вам виновато дете, уроды?! И так господь его наказал параличом и этой матерью-курвой! Чего вы хотите от бедного ребенка, а?

Но ее возмущение не может успокоить нервных и усталых соседей. Они агресивно ругают все и вся рядом с собой.

- Даст кто-нибудь возможность поспать?! Завтра опять грузить завод на эвакуацию! Твою мать, бл..дь, и завод, и его эвакуация!

- Где эта проститутка Галка?! Опять ушла еб..ться с тем музыкантом! Гребаная жизнь! Какие бабы, а?! Твою мать! Ни война, ни дети не останавливают их бл..дство!

- Зови квартального милиционера, чтобы он ее арестовал – эту грязную суку, за то, что не заботится о больном ребенке!

- А, может, она ушла на фронт родину защищать?! – прозвучал то ли вопрос, то ли предположение невзрачного, пятидесятилетнего мужчины с поредевшими волосами.

- Хватит дуру валять! – огрызнулся на него кто-то из темноты коридора. – Наверное, других героев нет – уберечь нас от фашистской гадины, так эта курва убережет!!

Редкие, без всякого энтузиазма смешки над шуткой оборвало раздраженное шипение голоса:

- A ты что, не желаешь Родину ...?

Коридорную перебранку ультимативно прервал старик в пижаме и овечьей безрукавке:

– Дите надо передать в соответствующие органы!

Женщина со свечой вошла, наконец, в комнату к заходящемуся в крике ребенку. Позади нее столпились квартиранты. Увиденная картина остановила и дыхание, и ругательства.

Все в комнате было перевернуто вверх дном, как-будто в ней наспех проводился обыск. Кровать с измятыми, жутко грязными простынями была поставлена на попа, весь пол завален ошметками чего-то и мусором – огрызками яблок, клочьями старых газет, битыми бутылками, пустыми консервными банками с засохшими остатками еды, каким-то тряпьем. Посреди всего этого бардака, около кровати лежал на спине мальчик лет двух, сопли и кровь из его носа стекали в рот, из которого также текла кровь и обильные слюни. Ползунки, спустившиеся до колен его неподвижных тощих ножек, были утоплены в испражнениях. Руки, голова и лицо мальчика были измазаны кровью, соплями и калом, с прилипшей луковой шелухой, кусочками разорваных фотографий, ваты, скорлупы от семечек.

Увидев свет, он на миг перестал реветь. Но, не получив от людей, стоявших над ним, ответа на свой вопрос: “Мамка?! Где ты, мамка?!”, взвыл с новой силой, как испуганный зверек, от чего из его перекошенного рта во все стороны полетела кровавая слюна.

Молодая женщина, обнаружившая брошенного ребенка, и дедок в безрукавке молча принимают решение. Успевают найти тряпки чуть почище, закутать в них плачущего мальчика, и быстрыми шагами отправиться к больнице в нескольких переулках от их комуналки. В небе, озаренном первыми лучами солнца, поначалу слышен приближающийся монотонный гул самолетных моторов, потом нарастающий пронзительный свист падающих бомб. Через несколько минут раздаются глухие удары тяжелых взрывов, сотрясающих землю.

Женщина и дед с ребенком на руках вбегают во двор больницы и сталкиваются с медичкой в белом халате, бегущей к одному из корпусов. Ее лицо искаженно страхом, трясущимися руками она прижимает к груди какие-то папки с документами.

– Мы... этот ребенок... – запыхавшись, обращется к ней пожилой человек. Но служительница отсекла резко, не останавливаясь:

– Не до вас мне сейчас! Не до вас!

В этот же момент совсем близко слышится жуткий, прижимающий к земле вой летящей бомбы. Женщина и дед падают, прикрывая телами ребенка. Ужасный взрыв прогремел метрах в ста от них. Через минуту-две они осторожно поднимают головы и видят центральный корпус больницы, разрушенный почти до основания. Буквально в десяти шагах – тело в белом халате конвульсивно содрогается в луже крови среди обломков досок и кусков жести. Испуганая молодая женщина делает попытку броситься к нему, но дед успевает схватить ее за руку:

– Ты уже не успеешь ей помочь, детка!

Через секунду окорвавленное тело перестает двигаться и застывает в неестественой позе с головой на ногах, оторванных осколком до колен. На него, как снежинки, падают с неба мелкие кусочки разорваной бумаги.

Спасители ребенка, решив не ходить в другую больницу – психиатрическую, расположенную на окраине города, поворачивают в сторону дома. Бомбежка теряет силу уже где-то там, в окраинах. Двигаясь, как во сне, на собственной улице они не могут ничего понять. На месте их дома-коммуналки – огромная, дымящаяся воронка. Мимо бегут испуганые до смерти люди с грязными, в копоти, лицами. “Вокзал! Вокзал! На вокзал!” – слышится чей-то призыв-крик. И они, повинуясь толпе, отправляются в след.

Уже на вокзале все понимают: поезда не ходят. Само его здание невозможно узнать. Это просто огромная куча мусора с поднимающимися над ней клубами черного дыма. Перрон тоже взорван. Бежать из городка остается только одним путем – пешим. Отчаявшиеся люди собираются группами и бредут в сторону северной окраины. Постепенно эти группы сливаются на шоссе – в одну длинную колонну испуганных беженцев.

Не прошло и двух часов пути, как в небе появились три „мессера” и нагло обстреляли колонну. Сошедшие с ума от паники, люди не успевают даже разбежаться, когда – откуда ни возьмись – их окружают немецкие автоматчики на мотоциклах. Слышится немецкая, лающая речь, крики. Побоями, пинками и выстрелами в упор солдаты сгоняют беженцев в неравный строй и начинают жестокую сортировку: женщины, мужчины, евреи, дети. Раненых и тех, кто оказался только выпачкан кровью расстреливают на месте.

Молодая женщина в вязаной шерстяной кофте поверх ночной белой рубашки поддерживает пожилого мужчину с ребенком на руках. Солдаты пытаются вырвать мальчика, но не получается – старик крепко прижимает ребенка к своему телу, выкрикивая:

– Уроды! Что вы делаете, уроды?!

Ребенок заходится в крике, как резаный. Вдруг из его носика, изо рта фонтаном брызгает кровь! Солдаты резко отступают на пару шагов, уберегая форму. Наблюдающий со стороны эту сцену подофицер карательного отряда штурмовиков резко выкрикивает какую-то команду и подбегает к ним, вынимая на ходу пистолет из кобуры на ремне. Он приближается к старику, который на один миг рад остановленному криком насилию. Унтер сходу поднимая руку с оружием стреляет в голову деда. Мужчина еще смотрит на солдат, но руки его размыкаются. Старец роняет на землю ребенка и сам падает возле него. Солдаты обступают тело и короткими очередями из новеньких автоматов показухи ради превращают его в решето.

Строй беженцев начинает колыхаться, поднимаются страшные вопли, но они остановлены несколькими амтоматными очередями, пущенными безразбору в толпу. Крики взрослых стихают, но не плач ребенка. Его поднимает за ноги один из солдат и уносит в сторону, к группе из двенадцати других всхлипывающих детей разного возраста.

– Юден? – обращяется раздраженно подофицер, застреливший старика, к женщине, напуганной до смерти. Она теряет дар речи и только отрицательно качает головой. Ее большие карие глаза готовы выскочить из орбит от крайнего напряжения и страха.

– Юден, юден! – произносит лукаво-утвердительно свой приговор унтерофицер и, подняв пистолет, стреляет несколько раз подряд ей в живот. Женщина падает медленно и тяжело. Голова ее, ударившись в засохшую землю, поднимает облак пыли. Довольный собой унтер убирает пистолет в кобуру, даже не узнав имя своей жертвы – Анна Малевич...

Подезжают несколько бортовых машин.

- Грузить этих свиней! Они мне уже надоели! – экзекутор брезгливо отдает приказ солдатам с каменными лицами и медленно проходит между пленниками из гражданского населения. Вдруг боковым зрением он замечает одного из своих солдат – молодой парень с белым, как мел, лицом, валится на колени, трясясь в рвотных позывах около только что убитой еврейки. Унтер резко поворачивается и подбегает к молодому солдату:

– Рядовой, встать!!

Блюющий солдат делает попытку подчиниться, но падает, почти теряя сознание. Взбесившийся начальник замахивается ногой и наносит удары носком сапога: в живот, в голову, в пах – без разбору, опять выхватывая пистолет из кобуры. Солдат еле-еле ворочает языком:

– Не могу, господин фельдфебель Зойбер! Не могу выносить это...

Не можешь, да? Не можешь? Слюни распустил, поносник! – подофицера Рудольфа Зойбера трясло от злости. Он с размаху бьет солдата пистолетом в висок. Парень теряет сознание и падает, утыкаясь лицом в землю. Как раз возле убитой женщины. Двое рядовых поднимают его и забрасывают в кузов машины с красным крестом на бортах.

Через сотню-другую километров пыльных русских дорог грузовики с рабами останавливаются возле одного из поездов, идущих в “Дойчланд, дойчланд юбер аллес!” Немецкие окупанты называли их “Поездами свободы”. Они также стучали колесами на стыках рельс – не два, не три, десятки. И большинство из них шли через железнодорожный узел на югозападе России, носивший экзотическое, совсем не русское название – “Райский городок”. По пути на запад эти поезда часто останавливались, чтобы пополнить свою „утробу” очередным живым товаром жертв войны. Шевелившиеся в них люди были похожи на тряпье с выцеженной из него жизнью.